Жанр молитва в стихах лермонтова

Все о религии и вере - "жанр молитва в стихах лермонтова" с подробным описанием и фотографиями.

Глава II. Молитвенная лирика Лермонтова

Каждый христианин вносит в молитвенное творчество свою, пусть никому незаметную лепту ( но она бесценна перед Богом): покаянную ноту, добрый помысел, оттенок чувства. Они обогащают молитву; а в иных случаях, закрепленные в слове, освященные церковным употреблением, становятся достоянием религиозной жизни, культуры.

Различные состояния души, различные грани познания отражались в молитве. Потребность “говорить к Богу”, открываться ему в том или ином жизненном положении, душевном состоянии присуща едва ли не всем русским поэтам. Именно поэтому существует у нас давняя и устойчивая традиция молитвенной лирики. В ней также есть переложения известных молитв, прежде всего “Отче наш. “, что можно найти у Сумарокова, позже – у Кюхельбекера. Великопостная молитва Ефрема Сирина превосходно переложена А.С. Пушкиным в стихотворении “Отцы пустынники и жены непорочны. “

Подражания молитвам, начиная с 18 века, получают многообразные поэтические формы. Или в них варьируются излюбленные мотивы псалмов; или с помощью пейзажной детали и психологических подробностей индивидуализируется ситуация молитвы. Именно этим путем – путем раскрытия интимно-духовных отношений личности к Богу – движется молитвенная лирика от подражаний и стилизаций к сложному сочетанию религиозно-мистических, нравственных, эмоциональных элементов, не отрываясь от традиционной формы изложения содержания.

Не оставила равнодушным поэзия и поэтика традиционной молитвы и М.Ю.Лермонтова. Или, если выразиться точнее, именно Лермонтов и не мог не обратиться к этой теме.

Даниил Андреев (поэт и философ нашего времени, автор знаменитого мистико-философского труда “Роза мира”) писал:

“С самых ранних лет – неотступное чувство собственного избранничества, какого-то исключительного долга, довлеющего над судьбой и душой; феноменально раннее развитие бушующего раскаленного воображения и мощного, холодного ума. высшая степень художественной одаренности при строжайшей взыскательности к себе, понуждающей отбирать для публикаций только шедевры из шедевров. В глубине его стихов с первых лет и до последних, тихо струится, журча и поднимаясь порой и до неповторимо дивных звучаний. светлая, задушевная, теплая вера. ” [11,3].

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

В созвучьи слов живых

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них [1,II,49].

Самое простое, почти детское, услышал в Лермонтове народ: молитву. Но это было не так -то просто.

Есть речи: значенье

Темно иль ничтожно,

Но им без волненья

Внимать невозможно [1,II,65].

Часто и сам Лермонтов говорил речи – “значенье ничтожно”; хотел, чтобы и другие слышали от него лишь эти речи, но в них, там, – как за синими глазами податливой служанки, – слышал другое значение, другой познавал смысл:

Душа их с моленьем,

Как ангела, встретит

И долгим биеньем

Им сердце ответит [1,II,78].

После Лермонтова, – как значится в описи его имущества, – осталось “четыре образа и серебряный нательный крестик, вызолоченный с мощами”.

Существует рассказ о том, что Лермонтова, печоринствующего отрицателя, злого Лермонтова, один из его товарищей застал однажды в церкви. Он молился на коленях [30,20].

Таким же тайным молитвенником, явным отрицателем, был он и в жизни, и в поэзии. Быть может, ни у одного из русских поэтов поэзия не является до такой степени молитвой, как у Лермонтова, но эта его молитва – тайная.

Лермонтов слыл безбожником – и в общем-то, слывет им доныне. “Лермонтов не был никогда религиозным человеком”, – утверждали многие литераторы, критики, академики, повторяя здесь лишь то, что почти всеми думается о Лермонтове.

И все же, может быть, правда о нем – то, что увидел заставший его в церкви товарищ, а не то, что видели его критики, друзья и враги? Молитва Лермонтова тайна, сокровенна; хула – явна, приметна. Молитва его стыдлива, она боится, чтоб не нарушилось её одиночество, и она сознательно скрытна, затаенна.

В не предназначавшейся для печати автобиографической поэме “Сашка” есть место, решающее спор о первичной, изначальной религиозности Лермонтова:

Век наш – век безбожный;

Пожалуй, кто-нибудь, шпион ничтожный

Мои слова прославит, и тогда

Нельзя креститься будет без стыда

И поневоле станешь лицемерить,

Смеясь над тем, чему желал бы верить [1,III,412].

Боязнь “шпиона ничтожного” сделала молитву поэта скрытной, утаенной, как будто не существующей.

Но навсегда осталась привычка “поневоле лицемерить” – под явной маской воинствующего отрицателя хранить тайную молитву.

Редко где Лермонтов так глубоко проникал в свою творческую личность, так ясно понимал её и обрисовал столь отчетливо, как в “Молитве” (“Не обвиняй меня, всесильный. “) 1829 года. Здесь отступают на второй план возможные переклички с подобными вещами в европейской поэзии. Ощущение и осознании 15-летним(!) автором своего дара слишком подлинны в этом раннем шедевре, воззвания к Богу слишком откровенны и горячи и рождаются на глазах читателя.

Лермонтов уже в этом стихотворении обнаруживает неистребимую противоречивость своей натуры (и человеческой природы вообще). Одной стороной она навеки прикована к “мраку земли могильной”, и “дикие волненья” этого мира безраздельно владеют сердцем поэта. Другой стороной она влечется к Богу и знает высшие и вечные ценности.

“Молитва” начинается как покаянное обращение к “всесильному”, который может обвинить и покарать за недолжное (за упоение земными страстями):

Не обвиняй меня, всесильный,

И не карай меня, молю.

А дальше следует цепь придаточных анафорических предложений (“За то, что. “), составляющих первую строфу – период, где поэт перечисляет все свои грехи:

За то, что мрак земли могильный

С её страстями я люблю;

За то, что редко в душу входит

Живых речей твоих струя;

За то, что в заблужденье бродит

Мой ум далеко от тебя;

За то, что лава вдохновенья

Клокочет на груди моей;

За то, что дикие волненья

Мрачат стекло моих очей;

За то, что мир земной мне тесен,

К тебе ж проникнуть я боюсь,

И часто звуком грешных песен

Я, боже, не тебе молюсь [1,I,65].

Но одновременно с покаянной интонацией ощущается в этих строках и чуждая молитве интонация самооправдания. Возникает нарастающее напряжение мольбы – спора, драматизм борьбы, в которой нет победителя и где покаяние всякий раз оборачивается несогласием, утверждением своих пристрастий и прав.

В быстрой смене состояний рождения трагически противостоящее всевышнему “я”: из неслиянности двух голосов – покаяния и ропота – растет чувство тревоги; нарушена органическая связь между “я” и богом, которая все же признается животворной:

. редко в душу входит

Живых речей твоих струя (сравните евангельские образы: “вода живая”, “вода,текущая в жизнь вечную” и наиболее соответствующее слову Лермонтова – “глаголы вечной жизни”).

И все чаще место “живых речей” занимают “заблужденья”, душу захлестывают неистовые стихии(клокочущая “лава вдохновенья”, “дикие волненья” земных страстей); гордость не дает принять мир таким, каков он есть, а смириться и приблизиться к всесильному – страшно:

Мир земной мне тесен,

К тебе ж проникнуть я боюсь,

потому что это означает отказ от своего пусть грешного, но исполненного неистребимой жажды жизни “я”; и, наконец, неожиданное вторжение в обращение к творцу – молитвы к неведомому, не – богу:

Я боже, не тебе молюсь.

Моление о прощении все более заглушается интонацией оправдания своих страстей и заблуждений, выступающих как самостоятельные воле героя силы, а в подтексте – недоумение перед лицом Творца, наделившего его всем этим, которое во второй строфе оборачивается упрёком ему.

Вторая строфа не только продолжает, но во многом противостоит первой: просительно-молитвенная интонация сменяется вызывающе-императивной (“не обвиняй. не карай . но угаси. преобрати. останови”). Если в первой строфе герой молит не обвинять и не карать, то во 2-ой строфе, бросая вызов всесильному, герой говорит с ним как равный, предлагая ему явить своё всесилие (почти все глаголы выражают энергичное побуждение к действию), сам же словно отказывается одолевать

Но угаси сей чудный пламень,

Преобрати мне сердце в камень,

Останови голодный взор;

От страшной жажды песнопенья

Пускай, творец, освобожусь,

Тогда на тесный путь спасенья

К тебе я снова обращусь [1,I,65].

То состояние, которое в 1-ой строфе ощущалось лирическим героем как греховное, как неодолимая слабость, во 2-ой строфе оказывается могучей и сверхчеловеческой силой: “дикие волненья” оборачиваются “чудным пламенем” и в этом чудном пламени “всесожигающего костра” мерцает отблеск того, кого чуть позже Лермонтов назовёт “мой Демон” ( ср. в одноименном стихотворении “луч чудесного огня”, 1830-31 г.).

Самой логикой конфликта Творцу парадоксально представлена здесь уже не животворная, а умертвляющая роль (“угаси. чудный пламень”, “преобрати. сердце в камень”).

Только ценой такого сурового обуздания и укрощения, аскетического ограничения личности, которое в глазах лирического героя равносильно её полному перерождению, Всесильный может обратить его на “путь спасенья”.

(Возможность подобного трагического распутья была предуказана в Евангелии: “Сберёгший душу свою потеряет её; а потерявший душу свою ради меня сбережет её”,- Матфей, 10.39).

Последним и едва ли не главным препятствием на этом пути оказывается творческий дар -“страшная жажда песнопенья”. Здесь достигает высшего накала спор героя с Богом. Поэтическое вдохновение – это фокус, вобравший в себя все жизненные страсти – жажды. Поэтому столь противоречиво само отношение Лермонтова к творческой страсти: торжественно-архаичное, духовно-возвышенное – “жажда песнопенья” – сталкивается с эпитетом “страшная”, т.е. всепоглощающая, роковая, погибельная.

Жизнь по заветам Всевышнего – “тесный путь спасения” [срав. Евангелие: “тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь (вечную)”] – в этой исполненной противоречий молитве предстает и как недостижимо высокий идеал, и как нечто страшное, словно смерть – живому существу. А контрастная перекличка со стихом 13 (“мир земной мне тесен”) указывает на полную безысходность. Однако это состояние мучительного разлада с творцом, с миром и с собой не всегда было свойственно лирическому герою, на что указывают заключительные слова: “снова обращусь”.

“Молитва” передает смятение, трагическое раздвоение духа между верой, зовущей обратиться с покаянной молитвой о снисхождении, и стремлениями горячей, гордой, несмирившейся души.

А может всё это, т.е. вышесказанное, не совсем соответствует истины?. Лермонтов уже в столь юном возрасте догадывался, откуда истекает мучающая его раскаленная “лава вдохновенья”. Этот “чудный пламень, всесожигающий костер” не что иное, как огонь Асмодея, от которого безудержно разгораются страсти, распаляется поистине “страшная жажда песнопенья”.

Бог для Лермонтова – абсолютная реальность. Но отношение к нему трудно однозначно определить, точнее сказать, невозможно, так как в разных контекстах оно проявляется и воспринимается по-разному. Одержимость поэзией уводит его далеко от путей Божиих, затворяет его слух для глагола Господня, совращает ум, омрачает взор. Он сам осознает это как недолжное, гибельное в себе и молит Всесильного не обвинять и не карать его за то. Он понимает всю степень вины своей перед Ним – отсюда страх предстать перед Его Очами:

К тебе ж проникнуть я боюсь.

Мучимый избытком своей свободы (“мир земной мне тесен”), мучимый соблазном “грешных песен”, он оставляет на волю Божию разрешение этой драмы, твердо, однако уверенный, что лучший исход из неё – “тесный путь спасенья”. И нет в этом стихотворении-молитве ноток роптания, протеста, самооправдания, а есть вера, пусть скрытая, но вера.

Очень, очень трудно понять такого непонятного, противоречивого поэта, как Лермонтов. Трудно определить, какой именно смысл вкладывал он в то или иное свое произведение. Человеческая душа – потемки (в хорошем смысле этого слова). Вот поэтому и воспринимают читатели неоднозначно одни и те же строчки из поэтических произведений Лермонтова.

В 1837 году Лермонтов снова называет свое стихотворение “Молитвой” ( “Я, Матерь Божия, ныне с молитвою. “). Навеки задышала она в русском стихе.

С.Н. Дурылин в своей статье “Судьба Лермонтова”, написанной им в 1914 году [30], ещё раз вскрывает противоположность Пушкина и Лермонтова на примерах их молитвенных стихотворений.

Величавая славянская молитва А.С Пушкина “Отцы пустынники” – не молитва вовсе: переложение молитвословия, рассказ о молитве, читаемой постом. Пушкин любит передавать молитвы, рассказывать, что читают на молитве. Мальчик в “Борисе Годунове” читает молитву за царя, опять великолепную, подлинно церковно-славянскую, православную молитву, а слушают её лукавые бояре с хитрым Шуйским, и если молятся, то сердцем просят обратного, чем устами. Пушкин, может – и никто другой так не может!-

передать о том, как молится правоверный о гибели гяуров ( “Стамбул гяуры нынче славят. “), как араб хвалит всесоздавшего Аллу, он передаст религиозную муку сурового пуританина (“Странник”), он расскажет просто и прекрасно о любезной ему картине, висящей перед ним – о лике Мадонны, он с негодованием сравнит николаевских солдат, охраняющих “Распятие” Брюллова с мироносицами, охранявшими Распятие Господне – он рассказывает, передает, описывает, читает молитвы. Есть молитвословия, христианские, магометанские, есть слова “молитв”, но нет молитвы.

Обратное – Лермонтов. Есть молитва – и нет молитвословий. По обращению есть только одна молитва “Я, Матерь Божия”, не похожая ни на одну молитву ни в одном молитвеннике; по устремлению, по сокровенному порыву, по радости или муке, все стихи- молитва.

Лермонтов ввел стихотворение в текст письма М.А. Лопухиной от 15.02.1838 г под названием Молитва странника”: “В завершение моего письма я посылаю вам стихотворение, которое я нашел случайно в ворохе своих путевых бумаг и которое мне в какой-то степени понравилось, потому что я его забыл – но это вовсе ничего не доказывает” [1,V,363].

Стихотворение строится как монолог лирического героя – мольба о счастье любимой женщины, о её душе (вероятно, что в “Молитве” речь идет о В.А. Лопухиной). В ходе монолога вырисовываются три образа:

– и той, о которой этот герой молится.

В общем контексте лермонтовской лирики существенно, что внутренняя драма героя, одинокого странника с “пустынной душой”, отодвинута на второй план, а на первый – выступает образ героини – её нравственная чистота и беззащитность перед враждебными силами “мира холодного”. Мольба за неё освещает с новой стороны образ самого героя: трагедия духовного одиночества не разрушила его глубокого участия и заинтересованности в судьбе другого человека.

“Молитва” проникнута интонацией просветленной грусти, связанной с особым преломлением в этом стихотворении религиозных мотивов: существование “незлобного сердца”, родной души заставляет героя вспомнить о другом, светлом “мире упования”, в котором “теплая заступница” охраняет весь жизненный путь “достойной души” и ангелы осеняют её на пороге смерти.

Наверное, светская поэзия не произносила пред ликом Богородицы слов, более проникнутых нежной христианской любовью к ближнему, верой в заступничество Её за род людской, чем слова этой лермонтовской “Молитвы”.

Стоит один лишь раз услышать, кому возносится эта молитва, и можно расслышать множество слов, много воздыханий, прочтя это единственное молитвословие Лермонтова:

Я, Матерь Божия, ныне с молитвою

Пред твоим образом ярким сиянием,

Не о спасении, не перед битвою,

Не с благодарностью иль покаянием,

Не за свою молю душу пустынную,

За душу странника в свете безродного;

Но я вручить хочу деву невинную

Теплой заступнице мира холодного [1,II,25].

И эта молитва не о себе (лирический герой отвергает традиционные формы обращения к Богу с молитвой о себе).

В ней есть тот “необыкновенный лиризм”, который, по мнению Гоголя, “исходит от наших церковных песен и канонов” [43]. И действительно: в акафистах Богородице “Нечаянныя Радости” и “Державныя” говорится о “Теплой Заступнице и Помощнице роду христианскому”; в акафисте Троеручице поётся, что Она согревает “хладные сердца наша” [43,3].

В этой своей молитве Лермонтов – глубоко народен. Замечено, что русская молитва есть по преимуществу молитва к Богоматери и только через Неё ко Христу. Мы не знаем многих образов Христа, но образы и иконы Богоматери многообразны: точно вся многообразная народная скорбь и печаль многообразно прибегала к Многообразной Заступнице. Молитва к Богоматери – простейшая, детская, женская молитва, ею-то впервые помолился Лермонтов, уже не боясь креститься при “шпионе ничтожном”.

В этой “Молитве” поэт соединил свою религиозную судьбу с религиозной судьбой русского народа.

“Молитва” – шедевр любовной лирики Лермонтова. В стихах дышит такая благоговейная любовь, что они по праву могут быть названы гимном чистоте, нежности, душевной красоте.

Окружи счастием душу достойную;

Дай ей сопутников, полных внимания,

Молодость светлую, старость покойную,

Сердцу незлобному мир упования.

Срок ли приблизится часу прощальному

В утро ли шумное, в ночь ли безгласную –

Ты восприять пошли к ложу печальному

Лучшего ангела душу прекрасную [1,II,25].

Как трогательно, по-детски, вырвалась эта последняя мольба?! Как будто есть ангелы лучше или хуже? Но именно лучшего, самого лучшего просит Лермонтов, а то, пожалуй, и ангел окажется недостойным его любимой.

В “Молитве” – если на время отрешиться от её пронзительного очарования – сложный, очень запутанный синтаксис. Первые 2 строфы составляют одно предложение. Подлежащее, отделённое от сказуемого шестью строками текста с вводными словами и предложениями, отгороженное точкой с запятой – как, казалось бы, тяжело и искусственно это должно выглядеть. Но человек (читатель) начинает повторять стихи вслух, и ему уже хочется без конца слушать этот жаркий шёпот, эту горькую мольбу. Сбивчивая, с нагнетанием все новых обращений и пояснений, почти исступлённая речь, когда она доходит до последних двух строк, неузнаваемо преображена, как будто человек набрал полные лёгкие воздуха и страшится, что ему не успеть сказать все главное до выдоха. Как будто это последний воздух, как будто это последнее усилие легких, как будто это последняя фраза, произносящаяся им. Но Лермонтов иначе не может – ему кажется, что это действительно так, – его последние слова – последний вздох, и лишь выплеснув свою главную мольбу, он может перевести дыхание и вспомнить, что у него есть ещё время досказать до ее конца. Вторая часть стихотворения звучит уже на другом , умиротворённом дыхании. Это стихотворение – пример полного подчинения синтаксиса авторской интонации. Знаки препинания похожи здесь на путевые знаки, поставленные уже после того, как дорожка проложена.

“Молитва” (“Я, Матерь Божия. “) – совершенные стихи с начала до конца, но есть в них строка, являющаяся кульминационной, – это очень простая антитеза: “Тёплой заступнице мира холодного”. Казалось бы, она не могла сама по себе оставить такой глубокий след в памяти множества людей. Но суть в том, что эта антитеза обладает огромной убеждающей силой. Она вобрала в себя эмоциональную мощь долгих переживаний и раздумий поэта, слова эти не случайные, а итоговые, за ними встает всё

творчество Лермонтова, вся его трагическая философия, и поэтому воздействие её на читателей огромно. Слова “теплой заступнице мира холодного” в стихах посредственного поэта были бы, бесспорно, замечены и резко выделены среди других строк, но такого впечатления, как в “Молитве”, ни за что бы не вызвали. Опыт Лермонтова в этом стихотворении говорит о том, что сильная сама по себе строка прозвучит с удесятерён-

ной силой, если в ней поэту удастся сконцентрировать одну из главных идей своего творчества, к восприятию которой читатель подготовлен чтением предшествующих стихов. “Холодный мир” для Лермонтова не абстракция, а совершено определённое понятие, знакомое и по другим стихам поэта. В соединении с “теплой заступницей” – другим впечатляющим образом – они создают поразительную антитезу.

Стихотворение высоко оценили современники Лермонтова: С.П. Шевырёв, А.А.Григорьев и другие. В.Г. Белинский сказал о нём – “чудная “Молитва” [10]. Позднейшая критика (С. Шувалов, Л. Пумпянский, М. Пейсахович) особое внимание уделила анализу метрической системы стиха (четырёхстопный дактиль, которому многочисленные сверхсхемные ударения в сочетании с пропусками ударений в ряде сильных мест и сплошь дактилической рифмовкой придали чрезвычайно своеобразный рисунок).

Ещё через два года, в1839 г., Лермонтов опять, в третий раз, называет стихотворение “Молитвой” (“В минуту жизни трудную. “).

Несравненную красоту и преображающую силу молитвенного слова прекрасно чувствовали многие русские поэты (Жуковский, Хомяков, Ф. Глинка. ), но все-таки чаще прочих вспоминаются в минуты разочарований и невзгод строки именно этого стихотворения:

В минуту жизни трудную

Теснится ль в сердце грусть:

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

В созвучье слов живых,

И дышит непонятная

Святая прелесть в них [1,II,49]

По словам А.О. Смирновой (Россет) написана была эта “Молитва” для М.А.Щербатовой: “Машенька велела ему молиться, когда у него тоска. Он ей обещал и написал эти стихи” [47,283]. (О детской вере Щербатовой Лермонтов писал в стихотворении “М.А. Щербатовой”).

В “Молитве” с психологической и поэтической проникновенностью передано состояние душевной просветлённости. Это состояние контрастно противопоставлено “трудной минуте жизни”, обычному для лирического героя Лермонтова настроению тяжелой рефлексии и скептицизма:

С души как бремя скатится,

И верится, и плачется,

И так легко, легко. [1,II,49].

Вместе с тем “святая прелесть” слов “чудной молитвы” предстает и как вообще власть слова над человеком – “сила благодатная” “слов живых”, – что сближает “Молитву” (1839 г.) со стихотворением “Есть речи – значенье”, где можно прочитать следующие строки:

Не встретит ответа

Средь шума мирского

Из пламя и света

Рождённое слово [1,II,65].

Не трудно заметит, что воспевая могущество “слова” Лермонтов использует библейскую лексику. В “Молитве” как бы самопроизвольность светлого душевного порыва, которому отдается поэт (его простота и прозрачность “заставляют” Лермонтова обратиться к лексике и интонации, близким к стихии народной поэзии), находит выражение в особой мелодичности стиха, в использовании певучих дактилических рифм.

В дореволюционных работах (например, в работах С.Шувалова) стихотворение это рассматривалось как свидетельство отхода Лермонтова от мятежности к религиозному смирению [94]. И в то же время, в 1841г., В.Г. Белинский подчеркнул, что “. из того же самого духа поэта, из которого вышли такие безотрадные, леденящие сердце человеческие звуки, из того же самого духа вышла и эта молитвенная, елейная мелодия надежды, примирения и блаженства в жизни жизнию. ” [10]. Советское литературоведение и критика предпочитали не рассматривать это стихотворение с точки зрения религиозной направленности. В последнее время вновь стали появляться статьи, авторы которых рассматривают молитвенную лирику Лермонтова в связи с верой (религиозностью) поэта. Например, Котельников В.А. в своей статье “О христианских мотивах у русских поэтов” [43] или Белова Л. в статье ” Космические дали поэта” [11].

Верующие видят в Лермонтове духовного поэта и выделяют в его многогранном творчестве такие религиозно-духовные вершины, как “По небу полуночи Ангел летел. ”; и две “Молитвы” (1837 и 1839 годов), другие поэтические шедевры, свидетельствующие о высокой и светлой вере Лермонтова, о сердечной связи его с космосом, частью которого он ощущал планету Земля, запечатлев её “в сиянье голубом”.

Интересен и ещё один факт, касающийся истории, или, точнее, судьбы стихотворения – молитвы “В минуту жизни трудную. “

Как известно, между императором Николаем I, правившим в то время, и его супругой уже давно вёлся спор о литературном значении Лермонтова. Особенно он обострился после выхода в свет романа “Герой нашего времени”. Оба они следили за творчеством Лермонтова, но каждый в силу своих интересов и взглядов.

Царицу чрезвычайно взволновала дуэль Лермонтова с Барантом. Из отдельных беглых строк и фраз, дошедших до нас, не видно, на чьей стороне было сочувствие императрицы – семейства Барантов или Лермонтова. Но в эти же дни она заносит в маленькую записную книжку строки из стихотворения Лермонтова. Они служат как бы эпиграфом к страничке , начатой 12-21 марта (1840г.) и посвященной каким-то интимным переживаниям Александры Федоровны. Вот текст этой странички:

В минуту жизни трудную

Теснится в сердце грусть.

я и он

Пятница 21 марта

Доводы сердца не всегда разумны

Я в постоянном размышлении о том,

что вы значите для меня

28 апреля (1840г.)

Не случайно выписаны императрицей строки из “Молитвы”. Она опять возвращается к этому стихотворению летом 1840 года, когда лечится в Элесе. Строки Лермонтова подходят к её настроению, подавленному из-за болезни, разлуки с семьей и свежей утраты – смерти отца, прусского короля Фридриха-Вильгельма III.

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть, –

записывает она 23 июля [21,253].

Религиозная императрица видела залог спасения от “сатанинских” искушений автора “Демона” и “Героя нашего времени” в таких произведениях, как “Молитва”. Доказательством этого служит выход в свет романса “Молитва” в феврале 1841 г., музыку к нему написал придворный композитор Ф. Толстой. Этот случай не был единичным. Более 40 композиторов положили эти стихи на музыку, в том числе А.С. Даргомыжский, А.Г. Рубинштейн, М.И. Глинка, М.П. Мусоргский, Ф. Лист и другие. “Молитва” вошла также и в народный песенный репертуар.

Трудно лучше изобразить то радостное умиление, ту свободу от тягот земных, которые даруются человеку в молитвенном богообщении. И не прав ли был Жуковский, когда в своей поэме об Агасфере писал:

Сестра небесныя молитвы, голос

Создателя, из глубины созданья

К нам исходящий чистым отголоском

В гармонии восторженного слова! [43,5].

Сам Лермонтов только три своих стихотворения назвал “Молитвами” (“Юнкерская молитва” не в счет, так как это просто пародия).

Но многие исследователи его творчества, особенно дореволюционной поры, определяют как молитвы ещё некоторые его стихотворения, количество которых варьируется.

Так, в январе 1831 г. Лермонтов заключает свои “Редеют бледные туманы” желанием:

Чтобы бытия земного звуки

Не замешались в песнь мою. [1,I,171].

Яснее это слышно в “Ангеле” того же года:

И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли [1,I,171].

Это прежде всего вехи лермонтовского самопознания, напряженного, неустанного. Настоящую его цель писатель объяснит позже, в “Герое нашего времени”: “Только в этом высшем состоянии самопознания человек может оценить правосудие Божие” [1,V,185].

Не выводы рассудка стали главным итогом такой духовной работы. Самопознание раскрывало “человека внутреннего”, просветляло взор. В эти мгновения, превыше всего ценимые Лермонтовым, освобожденный от чувственных томлений, мятежных желаний, от шума и диссонансов внешней жизни “человек внутренний” обретает покой и способность к высшим созерцаниям, как в строках стихотворения “Когда волнуется желтеющая нива”:

Тогда смиряется души моей тревога

Тогда расходятся морщины на челе,

И счастье ч могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу бога. [1,II,24].

Ему становится доступна и близка святыня,на которой надолго задерживается его задумчивый, умиленный взгляд:

Заботой тайною хранима

Перед иконой золотой

Стоишь ты, ветвь Ерусалима,

Святыни верный часовой!

Прозрачный сумрак, луч лампады,

Кивот и крест, символ святой.

Всё полно мира и отрады

Вокруг тебя и над тобой [1,II,18].

Лермонтов и богоотверженному Демону дает пережить подобное состояние:

В себе почувствовал он вдруг.

Немой души его пустыню

Наполнил благодатный звук –

И вновь постигнул он святыню

Любви, добра и красоты.

. Прикованный незримой силой,

Он с новой грустью стал знаком;

В нем чувство вдруг заговорило

Родным когда-то языком [1,III,460].

Однако противоречие между “человеком внутренним” (или духовным) и “человеком внешним” (или душевно-телесным) остается в Лермонтове острым и драматичным. Оно отразилось и в стихотворении “Выхожу один я на дорогу”:

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит.

Спит земля в сиянье голубом.

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? жалею ли о чем?

И не жаль мне прошлого ничуть;

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Темный дуб склонялся и шумел [1,II,141].

Взгляд первого поднят к горе – как взгляд Давида, любовавшегося творением Божиим: “Яко узрю небеса, дела перст твоих, луну и звезды, яже ты основал еси. ” (Псалом 8:4). Здесь господствует строй “песни восхождения” (так именуются псалмы 119 – 133-й , имеющие особенный склад и составляющие в Псалтире восемнадцатую кафисму). Поверх земных сомнений и ожиданий “человек духовный” обращает к бытию свой главный, конечный запрос:

Я ищу свободы и покоя!

Что означают тут “свобода и покой” для поэта? В какую область он устремлен?

“Сей покой Мой во век века, – говорит Господь Давиду, – зде вселюся, яко изволих и ” (Псалом 131:14).

“И извел еси ны в покой”, как читался 12 стих в славянском тексте 65-го псалма. “И ты вывел нас на свободу”, как передавал это же место русский переводчик. На высотах горных покой и свобода сливаются воедино, на что указывает откровение и православное Предание.

Туда и влечется “человек духовный” у Лермонтова; это религиозно-метафизическая вершина и лирическая кульминация всей речи поэта.

Если приведенная строка семантически и грамматически прямо изъявляет волю к абсолютному благу, то уже в следующей:

Я б хотел забыться и заснуть! –

напряжение падает; воля духа разлагается на желания души; она даже видимо дробится в глагольных формах, переставая быть субъектно-собранной и целенаправленной. Наконец тяжелый консонатизм (организация согласных звуков) этого стиха перебивает, угнетает дыхание, противостоя воспаряющему вокализму (совокупности гласных стиха предыдущего).

“Песнь восхождения” сменяется интонацией нисходящей. Следуя желаниям “человека телесно-душевного”, поэт спускается с горных высот в тихие долины. Там вечность осязаемо длится в чередовании дня и ночи, зримо хранится в темной зелени дуба, там сладкий голос, лелея слух, поет про любовь. Это голос соблазна, забвения, голос “духа усыпления” (Рим. 11:8). Он уводит от ясного сознания с его трагичностью, от духовного движения к надприродному совершенству.

В первой части стихотворения приоткрывается религиозно-мистическая личность Лермонтова – созерцающая гармонию мироздания, переживающая боль своей богооставленности, алчущая свободы и покоя в обителях отчих. Она смиренно предстоит пред Богом, и неповторимости такого предстояния соответствует неповторимость словесного его выражения; недаром великолепнейшие, чисто лермонтовские образы возникают именно в этой части.

А во второй – лирическое “я” и в содержании, и в средствах выражения остается традиционно романтическим; человек хочет забыть о своем высшем предназначении и раствориться в безмятежном блаженстве тварной природы.

Противоречию этому не суждено было разрешиться в пределах краткой жизни поэта. Оставалась возможность принять его как испытание свыше и пронести достойно. К чему и склонялся в конце концов Лермонтов.

Отсюда проистекало то преобладающее настроение его, которое Ключевский определил как христианскую грусть. Однако у Лермонтова (как и у других наших поэтов, коим была она знакома) эта грусть не замкнута в себе, не изъята из той общей атмосферы, в которой возникла. Грусть Лермонтова, по верному суждению историка, “становилась художественным выражением того стиха молитвы, который служит формулой русского религиозного настроения: “да будет воля твоя”. Никакой христианский народ своим бытом, всею своею историей не прочувствовал этого стиха так глубоко, как русский, и ни один русский поэт доселе не был так способен глубоко проникнуться этим народным чувством и дать ему художественное выражение, как Лермонтов” [41,139].

Итак, влияние Библии сказалось не только на содержании произведений Лермонтова (использование библейских имен, образов, сюжетов и т.д.), но и на форме его литературных творений.

Стихотворения-молитвы Лермонтова тоже отражают противоречивость его религиозных взглядов и отличаются своеобразием авторской позиции. “Молитва” 1829г.- это мольба-спор лирического героя с Господом. “Молитва” 1837 г. – чистое молитвословие и в то же время шедевр любовной лирики: лирический герой молит о счастьи любимой женщины, хотя сам он “странник с пустынной душой”. “Молитва” 1839г. – это отдохновение поэта, светлая грусть и надежда. “Когда волнуется желтеющая нива” – это единение с Богом, растворение в мире природы, а стихотворение “Выхожу один я на дорогу” – итог, философское размышление о жизни.

Таким образом, можно сделать вывод, что молитвенный жанр получил у Лермонтова новое, особое развитие. Он не был его открытием, но стал важным звеном его поэтической системы.

Оценка 4.9 проголосовавших: 23
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here