А к толстой молитва

Все о религии и вере - "а к толстой молитва" с подробным описанием и фотографиями.

Лев Толстой об истинно христианской молитве

1) Боги, святые, духи и пр. надмирные существа, которые могут слышать молитву и реагировать на неё.

2) Иконы или аналогичные предметы культа.

И чем большее значение для человека приобретают борьба со страстями и исполнение высшего долга – тем важнейшее место занимает в духовной жизни такого человека молитва: «Человек постоянно растёт, изменяется, и потому должно изменяться и уясняться и его отношение к Богу. Должна изменяться и молитва» (Круг чтения. 25 февраля).

Для людей прежнего времени молитва была и теперь остаётся для большинства людей обращением при известных условиях, в известных местах, при известных действиях и словах – к Богу или богам для умилостивления их.

Христианское учение не знает таких молитв, но учит тому, что молитва необходима не как средство избавления от мирских бедствий и приобретения мирских благ, а как средство укрепления человека в борьбе с грехами.

Для борьбы с грехами человеку нужно понимать и помнить о своём положении в мире и при совершении каждого поступка оценивать его для того, чтобы не впасть в грех. Для того и другого нужна молитва».

«Помоги мне быть в Тебе, с Тобою, Тобою» (1 января 1909 г.).

«Хочется помощи от Бога. Понимать же Бога могу только любовью. Если люблю, то Он во мне и я в Нём. И потому буду любить всех, всегда, в мыслях, и в словах, и в поступках. Только в такой любви найду помощь от Бога» (7 февраля 1909 г.).

«Отец мой, начало любви, помоги мне, помоги в том, чтобы делать то, чего Ты через меня хочешь» (23 июня 1909 г.).

(При встрече с человеком). «Помоги, Бог, мне обойтись с этим проявлением Тебя с уважением и любовью, думая только о Твоём, а не людском суде» (19 июля 1909 г.).

«Помоги мне быть только Твоим работником» (10 декабря 1909 г.).

Только мудрецы всех времён и народов, возлюбившие Бога, составляют его желанное общество, только с ними он в своём кругу. (Как не вспомнить тут о «причащении», которым Толстой называл чтение мудрых книг. – Р.А.). Разумеется, его религиозность несоизмерима ни с каким определённым формальным культом религий, она у него обобщается в одном понятии: Бог один для всех.

— Теперь я пойду один, — вдруг сказал Лев Николаевич на прогулке. Видя, что я удивлён, он добавил:

— Иногда я ведь люблю постоять и помолиться где-нибудь в глуши леса.

— А разве это возможно долго? – спросил я наивно и подумал: “Ах, это и есть «умное делание» у монахов древности”.

— Час проходит незаметно, — отвечает Лев Николаевич задумчиво.

— А можно мне как-нибудь, из-за кустов, написать с вас этюд в это время?

— Ох, да ведь тут дурного нет. И я теперь, когда меня рисуют, как девица, потерявшая честь и совесть, никому не отказываю. Так-то. Что же! Пишите, если это вам надо, — ободрил меня улыбкой Лев Николаевич.

И я написал с него этюд на молитве, босого» (Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1978. С. 481 – 483. Выделения наши. – Р.А.).

Круг чтения

. Знает отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения.

— Нет, нет и нет! Этого не может быть. Доктор! Да разве ничего нельзя? Да что же вы молчите все?!

Так говорила молодая мать, выходя большими, решительными шагами из детской, где умирал от водянки в голове ее первый и единственный трехлетний мальчик.

Тихо разговаривавшие между собою муж и доктор замолчали. Муж робко подошел к ней, ласково коснулся рукой ее растрепанной головы и тяжело вздохнул. Доктор стоял, опустив голову, своим молчанием и неподвижностью показывая безнадежность положения.

— Что ж делать! — сказал муж. — Что же делать, милая.

— Ах, не говори, не говори! — вскрикнула она как будто злобно, укоризненно и, быстро повернувшись, пошла назад в детскую.

Муж хотел удержать ее.

Она, не отвечая, взглянула на него большими, усталыми глазами и вернулась в детскую.

Мальчик лежал на руке няни с подложенной под голову белой подушкой. Глаза его были открыты, но он не глядел ими.

Из сжатого ротика пузырилась пена. Няня с строгим, торжественным лицом смотрела куда-то мимо его лица и не пошевелилась при входе матери. Когда мать вплоть подошла к ней и подсунула руку под подушку, чтобы перенять ребенка от няни, няня тихо сказала: «Отходит!» — и отстранилась от матери. Но мать не послушалась ее и ловким, привычным движением взяла мальчика себе на руки. Длинные, вьющиеся волосы мальчика запутались. Она оправила их и взглянула в его лицо.

— Нет, не могу, — прошептала она и быстрым, но осторожным движением отдала его няне и вышла из комнаты.

Ребенок болел вторую неделю. Всё время болезни мать по нескольку раз в день переходила от отчаяния к надежде. Во всё это время она спала едва ли полтора часа в сутки. Всё это время она не переставая по нескольку раз в день уходила в свою спальню, становилась перед большим образом Спасителя в золотой ризе и молилась богу о том, чтобы он спас ее мальчика. Чернолицый Спаситель держал в маленькой черной руке золоченую книгу, на которой чернью было написано: «Придите ко мне все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас». Стоя перед этим образом, она молилась, все силы своей души вкладывая в свою молитву. И хотя в глубине души и во время молитвы она чувствовала, что не сдвинет горы и что бог сделает не по ее, а по-своему, она все-таки молилась, читала известные молитвы и свои, которые она сочиняла и говорила вслух с особенным напряжением.

Теперь, когда она поняла, что он умер, она почувствовала, что в голове ее что-то сделалось, как будто сорвалось что-то и стало кружиться, и она, придя в свою спальню, с удивлением оглянулась на все свои вещи, как будто не узнавая места. Потом легла на кровать и упала головой не на подушку, а на сложенный халат мужа, и потеряла сознание.

И вот во сне она видит, что ее Костя, здоровый, веселый, сидит с своими кудрявыми волосами и тонкой белой шейкой на креслице, болтает пухлыми в икрах ножками и, выпятив губки, старательно усаживает куклу-мальчика на картонную лошадку без одной ноги и с проткнутой спиной.

«Как хорошо, что он жив,— думает она. — И как жестоко то, что он умер. Зачем? Разве мог бог, которому я так молилась, допустить, чтобы он умер? Зачем это богу? Разве он мешал кому-нибудь? Разве бог не знает, что в нем вся моя жизнь, что я не могу жить без него? И вдруг взять и измучить это несчастное, милое, невинное существо и разбить мою жизнь, и на все мои мольбы отвечать тем, чтобы у него остановились глаза, чтобы он вытянулся, захолодел, закостенел».

И она опять видит. Вот он идет. Такой маленький, в такие высокие двери идет, размахивая ручонками, как большие ходят. И глядит и улыбается. «Милый! И его-то бог хотел измучить и уморить! Зачем же молиться ему, если он может делать такие ужасы?»

И вдруг Матреша девочка, помощница няни, начинает что-то говорить очень странное. Мать знает, что это Матреша, а вместе с тем она и Матреша и ангел. «А если она ангел, то отчего у нее нет за спиной крыльев?» — думает мать. Впрочем, она вспоминает, что кто-то, — она не помнит кто, но кто-то, заслуживающий доверия, — говорил ей, что ангелы бывают теперь и без крыльев. И ангел-Матреша говорит: «Напрасно вы, сударыня, на бога обижаетесь. Ему никак нельзя всех слушать. Они часто о таком просят, что одному сделаешь, другого обидишь. Вот сейчас по всей России молятся, да какие люди! Самые первые архиереи, монахи в соборах, в церквах над мощами, все молятся, чтобы бог дал победы над японцами. А ведь это разве хорошее дело? И молиться об этом не годится, да и угодить-то ему никому нельзя. Японцы тоже молятся, чтобы им победить. А ведь он один у нас батюшка. Как же ему быть?»

— Как же ему быть, барыня? — говорит Матреша.

— Да, это так. Это старое. Это еще Вольтер говорил. Все это знают и все говорят. Я не об этом. А отчего же он не может исполнить просьбу, когда я прошу не о вредном о чем-нибудь, а только о том, чтобы не уморить моего милого мальчика. Я ведь без него жить не могу, — говорит мать и чувствует, как он обнимает ее за шею своими пухлыми ручонками, и она своим телом чувствует его тепленькое тельце. —Хорошо, что это не случилось, — думает она.

— Да ведь не одно это, барыня, — пристает Матреша так же бестолково, как всегда, — ведь не одно это. Бывает, что и один просит, да никак невозможно сделать ему того, что он хочет. Нам это вполне известно. Я-то ведь знаю, потому что я докладываю, — говорит Матреша-ангел точно таким голосом, каким она вчера, когда барыня посылала ее к барину, говорила няне: «Я-то знаю, что барин дома, потому что я докладывала».

— Сколько раз приходилось докладывать, — говорит Матреша, — что вот хороший человек — из молодых, всё больше просит помочь ему, чтобы он дурных дел не делал, не пьянствовал, не распутничал, просит, чтобы из него, как занозу, вынули порок.

«Как, однако, хорошо говорит Матреша», — думает барыня.

— А ему никак нельзя этого, потому каждому надо самому стараться. Только от старания и польза бывает. Вы сами, барыня, давали мне читать сказку о черной курице. Там рассказано, как мальчику черная курица дала за то, что он ее спас от смерти, волшебное конопляное зернышко, такое, что, пока оно у него в штанах в кармане лежало, он не уча все уроки знал, и как он от этого самого зернышка совсем перестал учиться и память потерял. Нельзя ему, батюшке, из людей вынимать зло. И им не просить об этом надо, а самим вырывать, вымывать, вывертывать его из себя.

«Откуда она эти слова знает», — думает барыня и говорит:

— Ты все-таки, Матреша, не отвечаешь мне на вопрос.

— Дайте срок, всё скажу, — говорит Матреша. — А то и так бывает: докладываю, что разорилась семья не по своей вине, все плачут, вместо хороших комнат живут в угле, даже чаю нет, просят хоть как-нибудь помочь им. И тоже никак нельзя ему сделать по-ихнему, потому он знает, что это им же на пользу. Они не видят, а он, батюшка, знает, что, если бы они в достатке жили, они бы вдрызг избаловались.

«Это правда, — думает барыня. — Но зачем же она так вульгарно выражается о боге? «Вдрызг». это совсем нехорошо. Непременно скажу ей при случае».

— Но я не про то спрашиваю, — повторяет опять мать. — Я спрашиваю: зачем, за что хотел это твой бог взять у меня моего мальчика? — И мать видит перед собой своего Костю живого и слушает его, как колокольчик, звонкий, детский, его особенный, милый смех. — Зачем они взяли его у меня? Если бог мог это сделать, то он злой, дурной бог и совсем не надо его и не хочу знать его.

И что же это такое: Матреша уже совсем не Матреша, а какое-то совсем другое, новое, странное, неясное существо, и говорит это существо не устами вслух, а каким-то особенным способом, прямо в сердце матери.

— Жалкое ты, слепое и дерзкое, зазнавшееся создание, — говорит это существо. — Ты видишь своего Костю, каким он был неделю тому назад с своими крепенькими, упругими членами и длинными вьющимися волосами и с наивной, ласковой и осмысленной речью. Но разве он всегда был такой? Было время, когда ты радовалась, что он выговаривает «мама» и «баба» и понимает кто — кто; а еще прежде ты восхищалась тем, что он стоял дыбочки и, качаясь, перебегает мягко ножками к стулу, а еще прежде вы все восхищались тем, что он, как зверок, ползает по зале, а еще прежде радовались, что он узнает, что держит безволосую головку с дышащим темечком, а еще прежде восхищались тем, что берет сосок и нажимает его своими беззубыми деснами. А еще прежде радовались, что он, весь красный и еще не отделенный от тебя, жалостно кричит, обновляя свои легкие. А еще прежде, за год, где был он, когда его совсем не было? Вы все думаете, что вы стоите и что вам и тем, кого вы любите, следует всегда быть такими, какими они сейчас. Но ведь вы не стоите ни минуты, все вы течете, как река, все летите, как камень, книзу, к смерти, которая, рано или поздно, ждет всех вас. Как же ты не понимаешь, что если он из ничего стал тем, что он был, то он не остановился бы и ни минуты не оставался бы таким, каким был, когда умер; а как из ничего сделался сосунком, из сосунка сделался ребенком, так из ребенка сделался бы мальчиком-школьником, юношей, молодым человеком, взрослым, стареющим, старым. Ты ведь не знаешь, чем он был бы, если бы остался жив. А я знаю.

И вот мать видит в отдельном, ярко освещенном электричеством кабинете ресторана (один раз муж возил ее в такой ресторан), перед столом с остатками ужина видит одутловатого, морщинистого, с подведенными кверху усами, противного, молодящегося старика. Он сидит, глубоко затонув в мягком диване, и пьяными глазами жадно оглядывает развращенную, подкрашенную, с оголенной белой толстой шеей женщину и пьяным языком выкрикивает, повторяя несколько раз неприличную шутку, очевидно, довольный одобрительным хохотом такой же другой, как он, пары.

— Неправда, это не он, это не мой Костя! — вскрикивает мать, с ужасом глядя на гадкого старика, который тем и ужасен, что что-то есть в его взгляде, в его губах, напоминающее особенное Костино. «Хорошо, что это сон, — думает она. — Костя настоящий — вот он». И она видит беленького, голенького, с пухлыми грудками Костю, как он сидит в ванне и, хохоча, болтает ножонками, не только видит, но чувствует, как вдруг он охватывает ее обнаженную по локоть руку и целует, целует и под конец кусает ее, не зная, что бы ему еще сделать с этой милой ему рукой.

«Да, вот это Костя, а не тот ужасный старик», — говорит она себе. И на этих словах просыпается и с ужасом признает действительность, от которой уже некуда проснуться.

Она идет в детскую. Няня уже обмыла и убрала Костю. С восковым и утончившимся носиком, с ямочками у ноздрей и приглаженными от лба волосиками, он лежит на каком-то возвышении. Вокруг горят свечи и стоят на столике в головах белые, лиловые и розовые гиацинты. Няня поднимается со стула и, подняв брови и вытянув губы, смотрит на поднятое кверху каменно-неподвижное личико. Из другой двери навстречу матери входит Матреша с своим простым, добродушным лицом и заплаканными глазами.

«Как же она мне говорила, что нельзя огорчаться, а сама плакала», — думает мать. И она переводит свой взгляд на покойника. В первую минуту ее поражает и отталкивает ужасное сходство мертвого личика с тем лицом старика, которого она видела во сне, но она отгоняет эту мысль и, перекрестившись, притрогивается теплыми губами к холодному, восковому лобику, потом целует сложенные остывшие маленькие ручки, и вдруг запах гиацинтов как будто что-то новое говорит ей о том, что его нет и никогда больше не будет, и ее душат рыдания, и она еще раз целует его в лоб и в первый раз она плачет. Она плачет, но плачет не безнадежными, но покорными, умиленными слезами. Ей больно, но она уже не возмущается, не жалуется, а знает, что то, что было, должно было быть, и потому было хорошо.

— Грех, матушка, плакать, — говорит няня и, подойдя к маленькому покойнику, вытирает сложенным платочком слезы матери, оставшиеся на восковом лбу Кости. — От слез его душеньке тяжело будет. Ему хорошо теперь. Ангельчик безгрешный. А жив бы был, кто знает, что бы было.

— Так, так, а все-таки больно, больно! — говорит мать.

Рассказ «Молитва» несомненно связан с легендой, слышанной Толстым от олонецкого крестьянина-сказителя В. П. Щеголенка, гостившего в Ясной Поляне летом 1879 г. В Записной книжке 1880 г. среди других легенд, записанных от Щеголенка, имеется конспективная запись и легенды об иноке и ангеле. В ней, между прочим, рассказывается о том, что ангел велел иноку заколоть младенца — ребенка тех родителей, которые приютили и накормили их обоих. Когда инок спросил ангела, зачем он велел ему заколоть младенца, ангел ответил: «А все в этом доме в раю будут, а только этот младенец был бы пьяница, убивец, а теперь в раю будет» (т. 48, стр. 199).

Об этой легенде Толстой вспомнил через двадцать пять лет по следующему поводу.

Одним американцем была прислана Толстому газета, в которой описывалась катастрофа на детском пароходе во время увеселительной прогулки. Эта катастрофа повлекла за собой гибель около тысячи человек, преимущественно детей и женщин. В сопроводительном письме американец высказал мысль, что гибель такого большого количества детских жизней может вызвать неверие. В связи с этим газетным сообщением и письмом Толстой, по словам А. Б. Гольденвейзера, сказал своей дочери Марии Львовне: «Я вспоминаю всегда удивительную легенду, которую мне рассказал один архангельский мужик еще давно. Мне давно хотелось ее написать, может быть я это и сделаю когда-нибудь. Я не буду ее вам рассказывать. Кончается она тем, что ангел, убивший ребенка, говорит родителям, чтобы они не горевали, так как если бы этот ребенок остался жив, он сделался бы величайшим злодеем. Никто не может знать, зачем нужна его жизнь или смерть».[253]

Но еще до этого разговора Толстой задумал обработать эту легенду. На оборотной стороне одного из черновых листков «Хаджи Мурата», относящихся, видимо, также к 1903 г., рукой Толстого сделана запись задуманных им сюжетов и в числе их значится «Ангел, убивший ребенка» (т. 54, стр. 340). В листках из Записной книжки 1904 г. среди проектируемых воскресных чтений для «Круга чтения» записан рассказ на тему: «Ангел велит убить ребенка» (т. 55, стр. 302). Но вместо обработки щеголенковской легенды Толстой написал рассказ, родственный легенде по своему внутреннему смыслу. Возможно, что, описывая в этом рассказе болезнь и смерть ребенка от головной водянки, — Толстой вспоминает о семейном горе в своей семье — о смерти 20 февраля 1875 г. его десятимесячного сына Николушки, умершего от той же болезни.[254]

Основная работа Толстого над рассказом приходится на начало мая 1905 г. и, быть может, на двадцатые числа апреля. 4 мая этого года, после двухнедельного перерыва он записал в Дневник: «За это время окончил «Великий грех». Написал рассказ на молитву. Казалось хорошо и умилялся во время писания, а теперь почти не нравится». Четвертым мая датирована уже третья редакция рассказа (см. ниже описание рукописи № 3). После этого в результате двукратных авторских исправлений текста возникла четвертая редакция (см. описание рукописей №№ 4 и 5). Наконец, немногочисленные сравнительно исправления сделаны были дважды в корректуре (в гранках и в листах).

К рассказу «Молитва» относятся следующие рукописи:

1. Автограф в тетради в кожаном переплете на листах 77—84. К листам 78 и 83/об. приложено по одной вставке. Первая вставка — на первой странице почтового листа (остальные три страницы заняты письмом к Толстому I. Gallup на английском языке от 26 апреля н. ст. 1905 г.), вторая — на полулисте почтовой бумаги, исписанном с обеих сторон. Заглавие — «Молитва». Начало: «Да нет, нет, нет. Не может быть» конец: «это была истинная, святая правда». После слов: «Ему никак нельзя всех слушать» т. 41, стр. 130, строка 18, зачеркнуто:

Вот пожалуйте сюда, говорит Матрена-Ангел, и она вдруг видит себя в какой-то прекрасной церкви. У алтаря в золотых ризах стоят церковнослужители, там и поют и читают, а в самой церкви в мундирах генералы, камергеры, статс-дамы, фрейлины и впереди государь и государыня, и они все становятся на колени и старенький благообразный архиерей в митре читает молитву о даровании победы русскому царю и воинству. И не успел еще дочитать архиерей молитвы, как всё это скрывается, и она видит себя.

2. Рукопись на 9 лл. 4 o и 2 обрезках, написанная на пишущей машинке и исправленная рукой Толстого. Не вполне исправная копия автографа. Два обрезка — верхняя и нижняя часть третьего листа, середина которого была перенесена в рукопись, описанную под № 4. Начало: «Нет, нет и нет. Не может быть»; конец: «кто знает, что бы было». В рукописи ряд существенных исправлений Толстого. Наиболее существенные исправления, сделанные в основной рукописи, следующие:

После слов «ведь не одно это», стр. 130, строка 35, зачеркнуто:

Это они сплошь да рядом делают. Вот теперь самый покос. Жара стоит, вы сами, барыня, жаловались, что дышать нельзя, земля растрескалась, всё засохло. Мужики образа подняли, дождя просят и молитвы читают, а я верно знаю, вы сами сказывали, что Пироговский барин скосил луга и всё молился к тому же богу, чтобы вёдро простояло. Как же ему угодить? Он бы и радъ, я знаю, потому что я докладываю, да никак не угодить всем.

— Всё глупости. Это молятся глупые, суеверные люди, и о пустяках или из корысти и просят друг против друга, а разве тоже, когда мать просит его спасти невинную жизнь? Это никому не мешает.

После слов «его особенный милый смех», стр. 131, строка 35, зачеркнуто: вылетающий из раскрытого милого ротика с редкими, не переменившимися еще зубками. После слов: «Ты ведь не знаешь, чем он был бы», стр. 132, строка 28, следует: а мы знаемъ. И вот смотри, чем он был бы. И далее — продолжение абзаца, отчеркнутое сбоку чертой, рядом с которой рукой Толстого написано «пр[опустить]»:

Вот он гимназист, у него синева под глазами, начинают вырастать усы, которым он радуется, они собрались, курят и пьют и говорят гадости, и твой Костя середь их. А вот он уж кончил курс, подбородок бритый, усы подняты фикстуаром стрелами кверху, на маковке плешь, которую он не видит, но которую все видят. Он сидит с женщиной, одной из тех, которые возбуждают в тебе ужас, отвращение и жалость, и обнимает ее.

Вслед за этим зачеркнуты следующие строки:

А вот он женат и ненавидит жену, и она его, и дети, которых они не любят, связывают их, и они не могут разойтись. А вот он, разорившись, делает нечистое денежное дело и, чтобы забыться, всё чаще и чаще пьет. И вот он почти плешивый, седоватый, одутловатый, морщинистый, подбадривающийся искусственными средствами. А вот он один после свидания с взрослым сыном, который не словами, но всем своим обращением с ним показывает свое презрение к нему; вот он один выпил целую бутылку хересу и, закрыв лицо руками, качается и плачет горькими слезами о своей погубленной жизни.

Вместо зачеркнутого написан абзац, близкий к абзацу печатного текста — «И вот мать видит», стр. 132, строка 29.

3. 4 лл. 4° и 8 обрезков, написанных на пишущей машинке и исправленных рукой Толстого. Весь этот материал первоначально входил в состав рукописи, описанной под № 4, но так как в нем сделано особенно много исправлений, он, будучи переписан, удален из этой рукописи. На последнем листе дата — 4 мая 1905 г., написанная рукой Толстого.

4. Рукопись на 17 большей частью склеенных из нескольких частей листах, написанная на пишущей машинке и рукой Ю. И. Игумновой и М. А. Шмидт и исправленная рукой Толстого. Написанное на машинке — копия текста рукописи, описанной под № 2, написанное Игумновой и Шмидт — копии листов и обрезков, описанных под № 3 и первоначально входивших в состав данной рукописи. Листы нумерованы (1—16). В конце текста дата: 4 мая 1905 г., проставленная рукой переписчика. С этой рукописи, представляющей собой полный текст «Молитвы», судя по типографским пометкам и свинцовым пятнам, производился набор для «Круга чтения». Исправления в рукописи делались дважды, как в этом убеждает знакомство с рукописью, описанной под № 5.

5. Рукопись на 20 листах (10 нумерованных, согнутых пополам полулистов писчей бумаги), исписанная с одной стороны рукой М. А. Шмидт и Н. М. Сухотиной (последняя четвертушка чистая). Копия предыдущей рукописи, в которой рукой Толстого карандашом вписано слово «полушку», не разобранное переписчицей. Рукой Т. Л. Сухотиной сделаны поправки в тексте, написанном рукой Шмидт. Очевидно, после того, как Шмидт переписала рукопись № 4, она была вторично исправлена Толстым, и эти вторичные поправки внесены были Т. Л. Сухотиной в данную рукопись.

6. Корректура издательства «Посредник» на трех сохранившихся гранках, набранная для «Круга чтения» по рукописи № 5, с поправками рукой Толстого. Первая гранка, содержащая начало рассказа, утрачена. Начало: «Как хорошо, что он жив». Исправления здесь, главным образом, стилистического характера. Кое-какие фразы и слова зачеркнуты.

7. Второй экземпляр (полный) корректуры на четырех гранках, в которую рукой И. И. Горбунова-Посадова перенесены исправления, сделанные в первом экземпляре (№ 6) рукой Толстого. Отмечаем эту корректуру, так как в ней сохранилась утраченная в предыдущем экземпляре первая гранка, дающая представление о тех исправлениях (также преимущественно стилистических), какие в ней были сделаны Толстым.

В типографию рассказ был отправлен вскоре же после написания: первые корректурные гранки его имеют типографский штемпель с датой 13 мая 1905 г.

«Молитва» была напечатана впервые в первом томе «Круга чтения» в качестве недельного чтения после 25 февраля. Она заменила собой первоначально набранную для этого числа легенду Толстого «Три старца».

Судя по тому, что текст рассказа в «Круге чтения» отличается от текста правленных корректур, описанных под №№ 6 и 7, была еще одна, до нас не дошедшая корректура, правленная Толстым в сверстанных листах. Исправления в этой недошедшей корректуре сделаны были на трех последних страницах.

Во втором издании «Круга чтения» подверглось цензурному изъятию одно место в «Молитве» — от слов: «Вот сейчас» кончая словами: «Японцы тоже молятся, чтобы им победить» (стр. 130, строка 20).

253. А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», т. I, М. 1922, стр. 138, записи 2 и 4 июля 1904 г. Здесь олонецкий крестьянин Щеголенок ошибочно назван архангельским мужиком.

254. Болезнь и смерть ребенка и впечатление, произведенное этой смертью на мать, подробно рассказаны С. А. Толстой в ее письме к Т. А. Кузминской от 23 февраля 1875 г. (ГМТ. архив Т. А. Кузминской). Ряд подробностей, заключающихся в этом письме, совпадает с тем, что говорится в рассказе.

Оценка 4.3 проголосовавших: 55
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here